выпуск 1(1) 2016

Кому нужны технологии Себя?

Лишь тем, кто предполагает, что мир гораздо больше и интереснее,
чем картинки, которые нам доступны.
Современную эпоху называют эпохой после постмодернизма. Среди множества признаков этой эпохи — эстетических, экономических, нравственных — сохраняют самобытность признаки мировоззрения и осознания себя. Каким бы глубоким ни было проникновение в устройство Вселенной и в устройство собственного тела, как бы ни развивались информационные и медицинские технологии, вопрос смертности останется ведущим в своей нерешённости. А вместе с ним — проблемы идентичности, смысла жизни, положения себя среди других.
Рефлексивность человека, его постоянное желание взглянуть внутрь самого себя, постоянно требует понимания того, кто Я среди Других. Чем я отличаюсь, чем я лучше и чем хуже?
В прежние времена существовали системы идей, позволявшие отвечать на коренные неразрешимые вопросы о себе. Религия, наука, этические и нравственные кодексы, экономические правила игры в социуме позволяли надеть на себя ту или иную идентичность. Человек мог быть христианином, и это представление включало в себя ответы на вопросы о смысле жизни, о правилах отношения к другим и к самому себе. Человек мог быть бизнесменом, и тогда его Я принимало признаки людей, проживающих жизнь в труде по накоплению капитала. Человек мог быть учёным. В этом случае его Я облекалось в мантию служителя познанию: открывать скрытое в устройстве мира, жертвуя силами, временем; положить жизнь на алтарь науки, дав людям новые законы природы — это ли не великая цель всего существа?
Эпоха постмодернизма изобразила со свойственным ей гротеском всю бессмысленность копания в понимании мира и себя
С накоплением понимания устройства мира, а главным образом, с накоплением рефлексивности и понимания собственно устройства человеческого общества, стала понятна относительность любого мировоззрения. Эпоха постмодернизма в своей философии — для избранных, и эстетике — для всех, изобразила со свойственным ей гротеском всю бессмысленность копания в понимании мира и себя. Первыми пошатнули опору людей на своё мировоззрение великие Ницше, Маркс, Фрейд и Эйнштейн. Каждый из них разрушил тот или иной институт миропонимания: этику и веру в Бога, устройство общества, осознанность Себя, устройство мира. Доступные поначалу лишь учёным и философам, опубликованные в академической прессе, идеи этих великих просочились в массовую культуру. Они утеряли тонкость граней и оттенков смыслов, насытились эмоциями и вылились в мощные социальные движения, уничтожившие в чистилище ХХ века сотни миллионов людей.
Середина и третья четверть века, словно после грозы, сделали глубокий вдох, документально оформив множество кодексов поведения. Осознание ужаса грехов нацизма, экспериментов над людьми, опасности оружия массового поражения и других уродливых детищ деструктивности, порождённой «эрой подозрения», вроде бы охладили накал.
Но лишь косметически, ибо человек уже не смог бы быть прежним. Он уже понял и уже передал потомству чувство шаткости и бессмысленности своего бытия. Как быть христианином, если церковь — лишь фикция, институт социума, не имеющий отношения к Богу? Как быть бизнесменом, если экономика столь нелинейна и столь зависима от политики, коррупции, воли власть предержащих? Как быть учёным, если так относительно устройство мира и любая система координат легко может быть разрушена, перекроена, уничтожив тысячи часов напряжённого труда? Но кем-то быть придётся, потому что не быть никем гораздо страшнее. Правда, найти свою социальную роль — ещё не значит найти самих себя, тех с кем приходится быть всегда и везде, от кого не спрячешься.
И вот здесь наступает время после постмодернизма,
когда уже давно ясно, что ничего не ясно, и уже притупился острый аффект по поводу этого понимания. Не так реакционно искусство, не так бурны дебаты о самом главном, — все выдохнули и просто занялись тем, к чему лежит у них душа. Политики борются за власть, бизнесмены наращивают прибыль, учёные ставят опыты, художники строят новые эстетические образы, священники служат Богу. Социологи обсчитывают движения мыслей в массах, психологи рефлексируют и помогают делать это другим, врачи применяют на практике достижения химии и физики. Все заняты делом.
Если дело приносит средств достаточно для удовлетворения базовых и некоторых культурных потребностей, то дело считается достаточно успешным и жизнь течёт по своему сценарию смены поколений. Если экономическая система не даёт зарабатывать достаточно для комфортного выживания в своей среде, все чаяния и силы пускаются на повышение уровня жизни. В обоих случаях думать о своей идентичности, своём Я в этом мире и мире Других как будто некогда. Во втором случае это даже проще: если занят выживанием — не до фантазий.
Но тут в игру вступает старина Фрейд, воткнувший кинжал в сердце самопонимания человека.
Осознанность — лишь фасад, лишь сцена в огромном театре нашего Я. А что там происходит внутри, за кулисами, познать не дано. Можно лишь догадываться, вглядываясь в шорохи, тени, отзвуки происходящей внутри работы. И когда результат брожения в Бессознательном наконец будет вывезен на сцену, мы увидим его таким, какой он получился. Уродливым или прекрасным, но уже готовым. Так и происходит в обществе. Сингулярности, единицы, каждая со своим Эго, трутся друг о друга в информационном пространстве, стреляя друг по другу продуктами бродящего под крышкой бессознательного. Каждый человек — лишь бледная тень настоящего Себя.
Интернет дал возможность ещё сильнее отодвинуть настоящего человека от его восприятия другими.
Не живое лицо, голос, жесты, которые хотя бы как-то могли намекнуть о внутреннем Я и дополнить образ невербальными ключами, но лишь текстовые сообщения, искажённые объективом телефона изображения теперь составляют Другого для нас. Современные технологии стали технологиями разрушения Себя. Преобладание образов сделало ненужной вторую сигнальную систему: зачем интерпретировать текст, если можно посмотреть на картинку? Доступность информации отменила необходимость памяти: достаточно иметь несколько рефлекторных жестов — смахивания, масштабирования, разблокировки, — чтобы иметь ответ на любой вопрос. Груднички могут увеличивать картинку раздвиганием пальцев ещё до того, как научатся ходить. Голосовой набор делает ненужным даже механизм письма и знания букв. Лёгкость поступления информации, прямое её движение от ощущения к смыслу, позволяют наполнять своё Я, то самое Бессознательное, начинкой из образов, собранных хаотично в множестве культурных институтов.
Сложившийся образ похож на создание Франкенштейна — рука от одного человека, нога от другого, туловище от третьего, и всё сшито грубыми стежками из кошачьих кишок.
Ему не нужны технологии Себя. У него просто нет этого Себя.
Это создание могло бы быть монстром, если бы его можно было сравнить с чем-то прекрасным. Но дело в том, что это создание статистически стало нормой. Каждый из людей, достаточно погружённый в общество — а значит, адаптированный в нём, — состоит из примерно одного контента. По-разному этот контент проявляется, по-разному бродит внутри, но различия не настолько сильны, чтобы чувствовать явную чужеродность. Нормальный человек определяется как адаптированный. Ему нет нужды меняться. Он такой же как все, ведёт себя так же, играет по тем же правилам. Он — чудовище, слепленное из кусков социального мира. Среди других таких же он — свой. Ему не нужны технологии Себя. У него просто нет этого Себя.
Кому нужны они? Лишь тем, кто надеется и хотя бы предполагает, что мир гораздо больше и интереснее, чем те картинки, которые нам доступны. Он больше и интереснее в нашем переживании этого мира, а не в многообразии впечатлений и видов. Собственное переживание человеком даже пустяка вроде цветка в саду может быть богаче путешествия в другую страну. Но ресурс к этому — внутри, а не вовне. Великий Иммануил Кант никогда не выезжал из родного Кёнигсберга; Александр Сергеевич Пушкин не был за границей. Их мир был внутри них и позволил сделать величайшие завоевания в философии и искусстве.
Технологии Себя — возможность максимально полно проживать своё тело, свою душу — психику, и своё социальное, культурное окружение. Проживать в целостности и единстве.