ВЫПУСК 22(ИЮЛЬ) 2017

Жизнь пчелиная

Уплотнительная застройка
Полтора века назад случилась внезапная долгожданная отмена крепостного права. Её итогом оказались миллионы людей, потерявших стабильность своего положения, лишившихся пусть небольших, но понятных и регулярных средств к существованию.
Они двинулись в город и укомплектовали орды псевдопролетариата, освобождение которого от пут капиталистов совершили большевики. Встав у власти, большевики столкнулись с той же проблемой, что и императорская власть: народ оторван от деревни, живёт в городе и в городе его надо чем-то занять, накормить и расселить.
Каждому в городе нужна своя ячейка.
Это время совпало с культурными, эстетическими движениями, реагировавшими на ошеломляющий научно-технический прогресс. Стремительность, лаконичность, мощь были выражены в литературе (футуризм, дадаизм), живописи (кубизм, супрематизм), в музыке и других видах искусства. С ними росли политико-мировоззренческие идеи «Пчёл трудовых» А.Коллонтай, антиутопии («Мы»), разные фантастические представления о будущем. Каждому в городе нужна своя ячейка. Самые гротескные проекты ранних революционеров не нашли реализации, но всё же итогом можно увидеть многоэтажные дома с минимальной площадью для личной жизни (потому что жизнь происходит в коллективе и на производстве). Вначале «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная» – коммуналки; после второй волны урбанизации – хрущёвки.
Шлейф идеи о «пчёлах трудовых» не истощается по сей день, словно длинный газовый хвост кометы.
Масштабы строительства вокруг Москвы (а с реновацией – и в самой Москве) впечатляют. Словно рукотворные скалы растут тридцати-сорокаэтажные дома, а в них как на птичьем базаре обитают жители. Теперь у них на каждого по уборной, и благодаря вертикальной оси заселения территория каждого выросла в несколько раз по сравнению с серединой ХХ века. Но по-прежнему это ячейки, соты, в которых за стенкой такая же трудовая пчела, задача которой вылететь из улья утром и вернуться спать в него вечером.
Всё это – в стране с самой большой территорией.
прямо из постели выпрыгнуть в траву и погулять по росе, послушать птиц, вдохнуть ароматы утренних цветов.
А что такое жизнь в своём одноэтажном домике с участком земли? Удалённость соседей достаточная, чтобы мешать друг другу только изредка, в дни гулянок и посевной. Это отсутствие территории общей ответственности, когда происходит переведение стрелок друг на друга за грязь и украденный велосипед. Это возможность прямо из постели выпрыгнуть в траву и погулять по росе, послушать птиц, вдохнуть ароматы утренних цветов. Это возможность иметь свой кусочек природы, возделать его по своему вкусу и не зависеть от тех, кто убирает за ночь набросанные в общих парках окурки, фантики и бутылки.
Утопизм первых революционеров основывался на наивном представлении о том, что все люди одинаково хорошие (кроме врагов революции) и они вместе станут любить и уважать друг друга, живя и работая во благо идеи. Мещанство, собственничество, кулачество уничтожались. В кино демонстрировались положительные и отрицательные герои. Это помогало, хотя в реальности всё шло гораздо хуже. Сегодня в кино показывают таких же людей, каких можно встретить на улице. Идеи нет, а образ жизни по-прежнему сохраняется пчелиный. Разве что, всё больше трутней становится.
К и так высочайшему уровню стресса городской среды – с её загрязнением световым, шумовым, пылевым, химическим, добавляется необходимость коммуникации с теми, кто по случайности оказался в соседних ячейках. Если повезло с соседями и целым домом, можно радоваться; не повезло – терпеть и бороться.
Жизнь в улье и муравейнике противоестественна для человека.
Просто потому, что в отличие от социальных насекомых, движимых простыми инстинктами, человек – существо с самосознанием, своим уникальным Я, которое требует самоуважения и самореализации. А при тесном столкновении с другими Я оно начинает бороться и испытывает реакцию активации (то есть, стресс). Возможно, поэтому так много людей предпочитает ездить в пробках в своей коробочке, не контактируя столь интимно с другими в метро и автобусе.
Вожделенная Европа много веков живёт в коттеджах и таун-хаусах.
У них не было большевиков, а Гитлер был более сосредоточен на внешней работе – он не успел набедокурить внутри страны. Европа не собирается отказываться от такой жизни. Возможно, поэтому там так комфортно проезжающему туристу.
Есть ещё Манхеттен, Москва-Сити – места вожделенного величия, стеклобетонные ульи для самых успешных пчёл. Личная территория в них порой сравнима с «пятью сотками».
В небоскрёбе эстетика величия заменяет близость земли.
Тщательно обстриженный кустик в кашпо символизирует порабощённую природу, а искусственный водоём, фонтан, вместе с текстурами дерева и камня дают чувство близости природы, полумёртвой, но свободной от нежелательной жизни: комаров, пауков, мух, слизней. В таком улье комфорт и чувство исключительности компенсируют дистресс, создаваемый городской средой.
Для человека, индивидуалиста по своей природе – оберегающего самого себя, свою семью, свой круг, – жизнь в ячейке противоестественна. Она порождает множество психосоматических реакций, о которых нет времени задумываться, а возможно, нет достаточной интероцепции, чтобы их осознавать. С медицинской точки зрения, городская среда в виде уплотнительной застройки – лишь фактор риска тех болезней, с которыми борется система здравоохранения.
Но один плюс есть – скорой помощи не надо далеко ехать.